Annotation

Эта книга — необычный сборник, где редкие и забытые слова становятся ключами к новым смыслам. Они сплетаются в игре жанров и интонаций, открывая мир, в котором лексика — волшебство, а стиль — эксперимент. Проект вырос из популярного TikTok-канала "Канал редких слов".

Александр Шунин
Книга редких слов

© Александр Шунин, 2025

© Оформление «Литера ё»

Рига

2025

Оглавление

Вступление

Стерномантка (детектив-готика)

Компендиум по прикладной эортологии: проприоцептивные коллизии и антимонийные парадоксы (абсурдизм)

Из цикла «Редкие чувства» (любовная лирика)

Репетируя сад (пьеса)

Бибабо, Бильбоке и пропавшее Эскимо (сказка)

Апвеллинг (фантастика)

«Из блокнота, который я никогда не носил с собой» (миниатюры)

Использованные слова

Вступление

Всё началось с коротких видео в TikTok — маленьких экспедиций в мир слов, которые почти не слышны в повседневной речи.

«Канал редких слов» появился не из желания поумничать, а из простого удивления: как это — у странных ощущений, привычек и состояний есть имена. Звучные, забытые, точные. Такие слова, будто кто-то вдруг включил свет в уголке, где всегда было темно.

Со временем слова начали требовать большего. Так появился этот сборник — тексты самых разных жанров, от любовной лирики до фантастики, от пьесы до сказки, объединённые одной идеей: каждое редкое слово здесь не просто украшение, а сюжетный поворот, смысловой ключ, интонация. Это книга, в которой язык играет сам с собой и с читателем — всерьёз и с иронией.

Канал продолжает жить и пополняться — значит, и эта книга не закончена. В какой-то момент появится следующее слово, которое захочет стать стихотворением или пьесой, заметкой или рассказом. Так что до новых слов!

NB Все тексты написаны в сотрудничестве с ChatGPT. Все иллюстрации созданы с помощью ChatGPT.

Стерномантка[1]

1

Она вошла в кабинет, будто ступила в картину старого фламандца: полумрак, тяжёлый запах жасмина, зеркала в золочёных рамах, бюсты на геридонах[2]. Пахло вином и пудрой. На кресле у окна сидела мадам П., одетая в шёлковое кимоно цвета селадона[3]. В руках она держала альбом с гравюрами по анатомии.

— Добрый вечер, — произнесла вошедшая. — Я записана на приём. Лора Кальве.

— Грудь, — сказала мадам П., не поднимая глаз. — Сбросьте блузку. Не волнуйтесь, я не осуждаю. Каждая форма — это география, история и судьба. Да, судьба.

Лора застыла, потом повиновалась.

Мадам П. встала и приблизилась. Её движения были медленными, как у женщины, которая всю жизнь танцует одна. Она провела пальцами по коже Лоры — легко, почти без касания, будто читала её.

— Удивительно. Такая тонкая, почти прозрачная кожа. Но под ней… напряжение. Как будто внутри — надлом, кракелюр[4]. Вы треснули, — сказала она, — только ещё не знаете, где именно.

Лора хотела рассмеяться как бывает от внезапного ужаса. Вместо смеха сорвался странный, резкий звук — как икота и смешок одновременно.

— Что-то смешное? — спросила мадам П.

— Простите. Это… странно. Очень странно.

— Странным бывает лишь то, что мы боимся признать своим. Вы умрёте в среду. Но не от рук. От отражения.

2

Два дня Лора не могла прийти в себя.

То, что она услышала, не отпускало:

"Вы умрёте в среду. Но не от рук. От отражения."

Она пыталась забыть. Погружалась в работу, вела себя подчеркнуто бодро. Улыбалась шефу. Улыбалась бариста. Улыбалась даже зеркалу — быстро, мимоходом, не задерживая взгляд.

Но каждый раз, когда проходила мимо витрины или увидела своё лицо в чёрном экране, чувствовала, будто её кто-то подменил. Как будто отражение слегка… отставало. Смотрело не туда. Моргало на долю секунды позже.

Во вторник вечером она вернулась домой и первым делом закрыла все зеркала — платками, полотенцами, даже скотчем. Зеркало из ванной выбросила в мусоропровод.

Потом вспомнила: в подъезде было ещё одно, старое, в деревянной раме. Потускневшее от времени, его когда-то сняли и отнесли на чердак. Лора взбежала по ступеням, чтобы закрыть и его, но дверь на чердак оказалась закрыта.

На следующий день — в среду — она проснулась в четыре утра.

Дождь.

Комната пахла мятой и чем-то тёплым, землистым: петрикор.

Она медленно подошла к окну.

В стекле — её лицо. Бледное, живое.

И вдруг — улыбка. Отражение улыбнулось первым.

— Кто ты? — прошептала Лора.

И голос — как из-под воды:

— Я — то, что ты прячешь.

Она ударила по стеклу. Осколки колотым льдом посыпались внутрь.

Но отражение осталось. Оно стояло, будто за другим стеклом — нетронутое. И смотрело прямо в неё.

— Ты уже треснула, — сказала мадам П. тогда.

И Лора поняла, что мадам П. вовсе не гадалка.

Она — реставратор.

Она видит трещины до того, как краска осыплется.

3

Тело Лоры Кальве нашли в подъезде, под зеркалом, снятым с чердака.

Полицейский записал в рапорте: «Лицо, шея и грудь покрыты множественными порезами. Признаков борьбы не обнаружено».

Чуть позже, выходя из подъезда и прикуривая, он сказал, ни к кому не обращаясь:

— Словно она пыталась что-то стереть.

Никто не обратил внимания на следы пудры на раме.

И на трещину — еле заметную — в центре отражения.

Компендиум[5] по прикладной эортологии[6]:
проприоцептивные[7] коллизии и антимонийные[8] парадоксы

Фрагмент из второго, расширенного издания «Compendium Eortologicum Practicum», запрещённого к преподаванию в шести странах ЕС.

Введение

Эортология как дисциплина остаётся малозаметной, несмотря на то, что её прикладное значение в эпоху эмоциональной акселерации невозможно переоценить. Напомним, что эортологи занимаются систематическим изучением праздников — их структуры, функции, физиологии и побочных эффектов. Настоящий компендиум обобщает новейшие наблюдения о связи календарных фиксаций с нарушением пространственно-телесной ориентации у взрослых городских жителей офисного типа.

I. О проприоцепции как жертве сезонного декора

Согласно последним данным, с наступлением праздничного периода (в латитюдной зоне "конец ноября — середина января") у 63,4% испытуемых наблюдается временная диссоциация между внутренним положением тела в пространстве и его предполагаемым социальным положением. Особенно остро это проявляется у сотрудников корпоративных отделов, замаскированных под северных оленей, и мужчин, застывших в позе этикетной неопределённости между фуршетной пирамидой проитролей и ведёрком с шампанским.

Эксперименты в области проприоцептивного отклика на гирлянды в ночное время показали, что при определённой длине мигающей цепи у субъекта возникает ощущение собственного движения по спирали. Названный синдром — "вращающийся эльф" — требует дальнейшего изучения, особенно в контексте принудительного тимбилдинга.

II. Антимония: о невозможности отпраздновать одновременно

Основная проблема современного человека — это антимония планирования: невозможность одновременно поздравить всех, выспаться, не набрать вес, сохранить вежливость и порадовать родных. В рамках эортологической логики, данное противоречие классифицируется как "Парадокс Рождества", или "Синдром декабрьской антимонии".

Согласно полевым наблюдениям, индивидуум, попадающий в антимонийную ловушку, способен купить одно и то же подарочное мыло девяти разным людям, перепутав бирки, и в итоге остаться и без мыла, и с чувством вины. Выхода из антимонии нет — это, как подчёркивал ещё проф. Х. Траумберг (1951), не ошибка сознания, а его природная изнанка.

III. К вопросу о праздниках без телесного фокуса

Проприоцептивный дефицит особенно остро проявляется на бестелесных праздниках: онлайн-корпоративах, праздниках по Zoom и дневных встречах без алкоголя. Подобные форматы сбивают телесную карту, затрудняя ориентацию в собственных границах. В ответ на это эортологи предлагают радикальные меры: обязательное наличие фактурных скатертей, запаха корицы и возможности положить себе что-то (или кого-то) на колени.

Примечание редактора:

Дальнейшее исследование будет посвящено влиянию вечеринок в честь неформальных праздников (День внезапного пассивного сопротивления, Всемирный день культурной апатии и др.) на нейролингвистическую перцепцию смеха.

Из цикла «Редкие чувства»

[без названия]

Ты — как цундоку[9]: в стопке смыслов —
долгожданна, но непрочтённа.
Я бормочу в своей кулисе
солилоквий[10] про постскриптум и про лоно.

Ты хранишь, как на горлышке — мюзле[11],
осторожность, похожую на отчужденье.
А я — фриссон[12], я внезапен в тепле,
и живу в тебе только прикосновеньем.

Ляссе

Ты вырываешь ляссе[13] —
то ли взглядом, то ли мимолётным движеньем плеча.
Но я помню, в каком мы круге, в какой песне дантова ада
Потеряли друг друга, напрасные обеты бормоча

Глабелла

Ты снова молчишь. Между бровей –
В глабелле[14] — пульсирует наша тайна.
Дрожишь, когда веду рукой
По границе твоей ладони и ткани

Репетируя сад

Пьеса в четырёх действиях

Действующие лица:

• Ирина Андреева — актриса великая, женщина сложная, когда-то играла Раневскую.

• Мила — молодая, начинающая актриса, волнительная, полна надежд и амбиций.

• Николай Шевердин — сорокалетний театральный продюсер, покровитель театра.

• Зоя — студентка театрального вуза, работает в театре помощницей.

• Платон — актёр, лет 35, играет Лопахина, внутренне сомневающийся.

• Режиссёр (Вольдемар Игнатьевич) — сдержанно-помпезный, ставит «не Чехова, а игру в Чехова».

• Валентина — костюмерша, молчаливая, как сцена между действиями.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Репетиционная комната. Разложенные тексты, пыльные зеркала, фанерные деревья сада. В углу – электрический чайник.

Зоя (путаясь в страницах):

Если верить Чехову, у всех героев есть своя иллюзия. Просто некоторые держатся за неё дольше других.

Ирина (выходит, в пальто, с бокалом в руке, окидывая взглядом сцену): Всё тот же свет. Как будто ничего не меняется… даже когда меняется всё. (Берёт со стола копию сценария):

Господа, я надеюсь, это не собрание родителей в младшей группе. Кто-нибудь может объяснить, почему текст до сих пор не выучен?

Мила (поднимается неуверенно):

Здравствуйте. Я — Мила. Меня взяли на роль… ну, как бы… пока ничего не ясно.

Ирина (глядя пристально):

Инженю, значит. Сама, небось, Аней себя видишь?

Мила (смущённо):

Ну… если честно — да.

Ирина:

Не бойся. Я тоже когда-то видела себя инженю[15]. Пока не поняла, что мне больше идёт субретка[16]. С дерзким взглядом и чашкой кофе. А лучше – с бокалом (Ставит бокал на пол).

Режиссёр (входит, хлопает в ладошти):

Так, собрались! Через месяц премьера. Мы делаем не просто постановку. Это — оммаж[17], понимаете? Оммаж великому исчезновению: сада, эпохи, себя.

Платон (входит с чашкой кофе, но отдаёт её Ирине):

Я сегодня утром понял, что не помню, как пахнет вишня. Представляете?

Зоя:

А зачем тебе помнить запах вишни, если ты играешь Лопахина?

Платон:

А вдруг в финале я должен буду плакать? Чехов не прописал. Придётся импровизировать. Как и в жизни.

Режиссёр (строго):

Ирина Петровна, вы будете блистать. Снова. Только вот… текст желательно учить не с тех времён, когда вишнёвый сад ещё плодоносил.

Ирина (колко):

А вы не забудьте, что вы ставите пьесу о деревьях, которые срубят.

Валентина (тихо, из угла):

Чайник закипел. Давно пора бы…

Свет гаснет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Кабинет режиссёра. Платон и Мила на диване. На столе папки, на стене – афишы прошлых постановок театра.

Мила (равнодушно пролистывает распечатанный текст):

Говорят, вы боитесь сцены. Действительно боитесь?

Платон (иронично):

Вы как моя бывшая. Всё надеялась, что из меня прорастёт лес, а вырос — календарик.

Мила:

Может, Лопахин — это и есть календарик. Памятка времени, а не человек.

Режиссёр (входит, кивает вместо приветствия):

Так, молодые люди. Хочу поговорить с вами отдельно. Видите ли, сад – это не просто топоним. Вишнёвый сад – это ментальная материя! Не слишком сложно излагаю? Зато честно! Платон, вы должны играть боль. Не личную — социальную. Лопахин — это не делец, это метафора.

Платон:

Я не метафора. Я боюсь быть смешным.

Мила (тихо):

А вы и не смешной.

Режиссёр:

А вот и ваша сцена, Мила. Вы — оммаж прежней Ане. Только без слёз. Мы сейчас всё переосмысливаем.

Платон (встаёт, уходя):

Метафору, говорите... Я видел, как метафоры спиваются за кулисами.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Гримёрка. Ирина в углу, не снимая пальто, читает, но видно, что не текст роли.

Мила (врывается):

Режиссёр сказал, что я должна "ощутить рассыпание эпохи". А у меня только волосы рассыпались! Что он вообще от меня хочет?

Ирина (глядя в зеркало, не обращая внимания на Милу, зло):

Как можно смотреть в будущее, если ты каждый день играешь в чьей-то чужой декорации? (Вдруг мягко, полуобернувшиськ Миле): Аня говорила — «Мы насадим новый сад». И знаешь… иногда достаточно просто верить, что ты всё ещё способна цвести. Даже в сорок, даже в пыльной гримёрке.

Мила: Вы боитесь нового

Ирина: Я боюсь пустоты, конкубина[18]…

(Пауза. Входит Николай с папкой.)

Николай:

Милочка, мы поговорим после репетиции.

Ирина (смотрит на него прямо, с вызовом):

Ты уже говорил. Тринадцать лет назад. На кухне. Когда мне было страшно, а ты обещал остаться. Парвеню[19]!

Мила (тихо):

Так вы всё же...

Ирина:

Да. Я была его прошлым. А теперь он — твоё настоящее. Не перепутай сцены, девочка.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

Сцена. Реквизит, коробки, костюмы. Видно, что идёт подготовка к сдаче спектакля. Насквозь проходят Зоя и Ирина, после появляется Николай, затем Валентина

Зоя:

Я... могу спросить?

Ирина:

Спрашивай.

Зоя:

Вы правда не жалеете, что уходит «ваш» вишнёвый сад?

Ирина:

Он не мой. Он никогда не был чьим-то. Он — как сцена. Её нельзя забрать. Только повторить.

Обе покидают сцену, им навстречу снова с папкой Николай

Николай:

Они думают, я ничего не понимаю. А я понимаю! Я – зритель, который захотел встать на сцену! Я и есть – театр! (Спешит по своим делам)

Когда выходит Валентина, свет гаснет. Остаётся тусклая лампочка на столе со стопкой неразобранных копий текста. За сценой слышно:

Режиссёр:

Начнём с первой. Только без надрыва! Помним — мы играем не Чехова. Мы играем тех, кто в него играл.

Валентина (тихо):

Скоро всё закончится. Вот оно, счастье, вот оно идет, подходит все ближе и ближе, я уже слышу его шаги!

Занавес опускается

Конец.

Бибабо, Бильбоке и пропавшее Эскимо

(почти волшебная история)

Однажды тёплым летним вечером в обычной комнате, где жила девочка Варя, произошло событие, которое взрослые никогда бы не заметили. Но если вы ребёнок или, как минимум, умеете слушать тишину, вы сразу поймёте, что всё это — чистая правда.

Так вот. Тем вечером, когда Варя ушла ужинать, на подоконнике зашевелился Бибабо[20], старая тряпичная кукла-перчатка. Он потянулся, зевнул и оглянулся.

— Бильбоке[21], ты где? — прошептал он.

— Тут я, — отозвалась игрушка с шариком на верёвочке. — Только что была… — она беспокойно подпрыгнула, — но… Эскимо[22] пропало!

А Эскимо — это вам не игрушка, пусть даже говорящая. Это было настоящее мороженое.

Когда Варя вернулась с прогулки с раскрасневшимися щеками, то открыла морозилку и достала Эскимо — любимое, в шоколадной глазури, холодное, как обещание счастья. Она хотела съесть его на подоконнике, как всегда. Но в тот момент из гостиной позвали родители:

— Варя, ужинать! Уже всё на столе!

Девочка не собиралась совсем расставаться с мороженым, но возвращаться на кухню было лень, поэтому она аккуратно положила его на полку у окна — «на секундочку», пообещала себе, — и побежала.

А когда вернулась… Эскимо исчезло. Но Варя этого не заметила — ведь в калейдоскопе летних впечатлений исчезновения мороженого с полок становятся незаметны…

— Оно ушло, — тихо сказала Табби[23], полосатая плюшевая кошка с тёплым животом и подозрительно настоящими усами. Сказала и свесила лапы с подушки.

Варя тихо сопела, и во сне её уносило на пляж — туда, где солнце плавит золото песка, а море шепчет свои секреты, сверкая тысячами блестящих огней.

— Ушло, заметьте, по собственной инициативе. А без Эскимо мир скучнее, хоть оно и умеет так не вовремя таять.

— Мы отправляемся в путь! — объявил Бибабо, водрузив на голову ободок от рулона скотча — для храбрости. — Вперёд, к Полке-С-Коробками! Там хранятся сокровища. И там, возможно, мы обнаружим следы мороженого!

Так начался их дерзкий квест. Они пробрались мимо настольной лампы, перепрыгнули через книжку про динозавров, чуть не застряли в носке и, наконец, добрались до цели.

Но вместо Эскимо на нижней полке сидел… Хомяк Вжух, коварный коллекционер фантиков (он клянчил фантики у всех, стоило кому-то развернуть конфету, а Варя просто махала на это рукой).

— Мороженое? Видел. Оно пошло к Холодильной горе, искать свою судьбу. Сказало, что хочет быть съеденным по любви, а не по рассеянности.

— Что ж, уважаем, — кивнула Табби. — Но всё же — найдём и уговорим вернуться.

Они добрались до кухни, проскользнули мимо кота (настоящего, не плюшевого), и наконец нашли Эскимо на нижней полке холодильника — рядом с горошком и банкой варенья.

— Я чуть не растаял, — сказал Эскимо. — Но ещё держусь.

— Мы хотим съесть тебя, — честно сказала Бильбоке. — Но... с чувствами. С уважением. И ложечкой из пиалы, если надо.

Эскимо чуть дрогнуло, обёртка его шуршала от волнения.

— Так и быть. Только пусть Варя сама меня найдёт. Я хочу быть частью её лета.

Когда на следующее утро Варя открыла холодильник, то увидела своё мороженое — и улыбнулась.

А в комнате Бибабо, Бильбоке, Табби и Вжух устроили настоящий праздник, с фантиками, короной от скотча и песнями. И никто, кроме них, не знал, что прошедшая ночь была полна приключений.

Апвеллинг

Они жили на дне. Это не метафора, а факт: три километра холодной воды над головой и никакого неба. Абиссаль.

Сначала был Климатический Предел. Не война и не катастрофа, а плавное, коварное нарастание трагедии: исчезновение пчёл, коллапс лесов, обрушение ледников. К 2159 году атмосфера превратилась в бурлящий коктейль углекислоты и метана. К этому моменту человечество поняло, что проиграло, и выжить можно только под водой. Люди сбежали вниз — в города-губки, технократичные ульи.

Под толстыми слоями воды — там, где давление и стабильная температура позволяли отрезать себя от поверхности, — выросли океанические города. Океан стал всем: небом, почвой, стенами. А его токи — основой жизни. На глубине разрослись гигантские донные комплексы: купола из карбонового волокна и кораллов, укрывавшие миллионы. Даже не города — скорее органы. Системы. И каждый житель стал клеткой в великом теле новой цивилизации.

Платон работал оператором станции апвеллинга[24] «Каллисто-7» в секторе Пангея-Маре. Его смена начиналась в 6:00 — по условным часам донного времени. Он следил за работой одного из множества апвеллинговых модулей: специальные насосные установки поднимали холодные глубинные воды, насыщая экосистему минералами, газами и микрожизнью. Без этих потоков искусственно выращенные водорослевые леса — биолёгкие человечества — начали бы умирать. А без водорослей не было бы ни кислорода, ни пищи.

Всё зависело от апвеллинга. И от таких, как он.

Станция «Каллисто-7» специализировалась на вертикальной перекачке: глубинные течения гнали вверх нитраты, фосфаты и тепло, поддерживая хрупкую флору.

Платон был оператором третьего уровня — самым младшим. Его задача — следить, чтобы насосы не задыхались, чтобы в трубопровод не попадал ил, чтобы астериски[25] в системе не зажглись красным.

Астериск — это не просто звёздочка. Это метка, что пошло не так. Что глубина нарушила договор.

В день сбоя всё начиналось тихо.

Сначала показатели минерализации чуть отклонились. Затем — изменение флуоресценции воды. Потом — слабый тектонический толчок. Всё это бывало и раньше. Даже скучно.

Но когда он заглянул в смотровой иллюминатор — впервые за год — что-то потянуло его взгляд.

Вода. Тьма. И в ней — не свет, не рыба, не дрейфующие водоросли.

Там была фигура. Не человек. Не тритон.

Сначала казалось — человек. Потом — нечто вроде спирали, вывернутой вглубь. Он смотрел — и фигура будто смотрела в ответ.

Астериск загорелся жёлтым.

Фигура продолжала возвращаться.

Теперь она приходила не только в глубине, но и в его снах. Она говорила. Без языка, без слов. Как будто знала, что он может чувствовать смысл напрямую.

— Ты открыл поток.

— Мы были забыты. Изгнанные из времени. Теперь — возвращаемся.

Он стал изучать древние карты — доапвеллинговые. Геологи называли эту зону зоной осадочного молчания. Ничего живого. Ничего — кроме отложений тысячелетий. Палеотечения. Слои, где могли сохраниться остатки чего-то… неклассифицируемого.

Слово, мелькнувшее в архивах, было странным: хронофаги[26].

Пожиратели времени. Не как метафора — как экосистема. Живые структуры, питающиеся отпечатками прошлого. Не плотью — памятью. Им не нужны кости. Им нужно, чтобы кто-то помнил.

Он начал связывать: это не первый случай. В подводных городах рассказывали о людях, которые начинали забывать: сначала — мелочи, потом — своё имя, потом — весь язык. Погружались в кататонию. Не могли объяснить, что случилось. Только одно было общее: взгляд в бездну. И у всех — работа с апвеллингом. Или слишком долгий взгляд сквозь иллюминатор.

И фигура говорила:

— Мы не отбираем. Мы сохраняем. В нас остаётся то, что утрачено.

Он понял: контакт уже произошёл. И теперь перед ним — выбор.

Если он уничтожит источник — включит экстренное осушение глубин — он остановит процесс. И хронофагов. Но разрушит станцию. Апвеллинг схлопнется. Его город лишится дыхания.

Если позволит процессу продолжиться — они сольются. Он станет их частью. Или они — его. Симбиоз. Связь. Его память — в обмен на их. Он станет проводником между тем, что было, и тем, что будет. Но пустой оболочкой.

Платон стоял у главной консоли. Астериски вспыхивали один за другим. В мозгу словно мерцал экран

РЕЖИМ ВЫБОРА

[ УНИЧТОЖИТЬ ] [ СЛИТЬСЯ ]

Он стал забывать. Не всё сразу — но заметно.

Сначала — голос отца. Потом — лицо матери. Названия улиц в городе, где он родился. Имя первой любви. Как будто кто-то листал книгу его жизни, откусывая страницы.

Страха не чувствовал, чувствовал втягивание.

— Это не патоген, — пробормотал он. — Это... архив.

Всего, что было до нас.

Платон выключил тревогу. Снял перчатки. Прикоснулся к холодному стеклу.

В глубине уже не было фигуры.

Она была — в нём.

«Из блокнота, который я никогда не носил с собой»

1. Он боялся, что во сне скажет «люблю» не тому, кто должен был это услышать. Это не херофобия[27]. Это что-то тоньше — как если бы чувства начали сдавать экзамен вместо тебя.

2. Утро он узнавал не по свету, а по дисании[28] — странному сопротивлению вставать, даже когда нет ни обязанностей, ни причин. Просто тело решает: ещё чуть-чуть вне этого мира.

3. Иногда он не мог вспомнить слово. Оно крутилось на языке, как ржавый ключ — это было прескевю[29]: ощущение близости к смыслу, который ускользает, смеясь.

4. Она носила только вестиментарные[30] вещи — вещи, в которых что-то происходило: прощания, признания, молчание после крика.

— Ты любишь винтаж? — спрашивали.

— Я люблю одежду, которая помнит.

5. Он однажды сказал, что боантропия[31] — это не метафора. Просто иногда действительно проще быть коровой. Тепло, молчание, никакой любви.

6. Они целовались, будто изучали оскуляцию[32] по учебнику. Сноски, курсив, ошибка в заголовке.

— Ты уверен, что это любовь?

— Нет. Но я очень внимательно прочитал аннотацию.

7. У него был ежедневник с графиком по каплям: энотерапия[33] — в 19:00, фелинотерапия[34] — до сна, тишина — между ними.

Самолёт был в 6:45. Он не полетел.

8. Когда он скучал, он шёл к рампетке[35] — детской площадке с облупленными стенами. Садился на качели и ждал, пока кто-то сядет напротив. Иногда — внутри себя.

9. Она была амикошонка[36] по призванию — целовала в щёку даже на первом «здравствуйте». Иногда и после «прощай». У неё была кожа, в которую невозможно не верить.

10. Утром он испытал реприманд[37] — выговор себе за то, что снова вспомнил её запах.

«Мы же договорились: ничего обонятельного», — сказал он, но память была упрямой собакой.

11. Всё, что он хотел, — жить, не впадая в эргофобию[38]. Чтобы работа не пугала, как приговор, и не звучала, как чужая речь. Чтобы делать — не значит исчезать.

12. У неё был голос, который мог читать иеремиаду[39], как рецепт десерта.

— Я люблю, когда трагедия звучит тепло, — говорила она. — В этом есть свобода.

13. Она смеялась, что самое правдивое о человеке — это жакрон[40]: маленький прямоугольник на поясе, который не врёт о бренде, возрасте и происхождении.

— А у тебя? — спросил он.

— У меня — стерся. Как паспорт беженца.

14. Иногда он страдал от ойнофобии[41]: боялся открыть вино, потому что за этим всегда шли разговоры. А за разговорами — желания. А за желаниями — потери.

15. У него был дар катаглоттизма[42] — искусство целовать так, будто от этого зависит мир.

Но вместо этого он в одиночестве пил чай, молчал, гладил собаку и оставался нетронуто жив.

16. Она смеялась над пунтами[43] — выпуклостями на дне бутылок — будто это тайные письма.

— Чтобы не утекали смыслы, — говорила она, — бутылке нужен пупок.

17. Иногда он рисовал тантамарески[44] — фигуры с пустым лицом, в которое можно вставить своё. И всегда, всегда оставлял их пустыми. Просто чтобы кто-то другой мог быть.

18. Утро начиналось с грохота посуды: папа варил кофе. На плите пыхтела старая турка, а он сам молчал, как будто даже звуки были ему неприятны.

Мы называли это «время до кофе». Если обратиться к нему в эти пятнадцать минут, он смотрел поверх очков, медленно и страшно, как библиотечный привидень.

Когда я вырос, я всё понял. Теперь в нашей квартире два моргенмуффеля[45]. И никто не включает стиральную машину до девяти.

19. Она говорила: «Я не могу работать, когда всё идёт по кругу». Но, кажется, она просто не замечала, что всё в её жизни — даже не круг, а лемниската[46]. Бесконечная восьмёрка из привычек, тревог и обещаний «ещё одну серию и спать». Мы встречались каждую весну — и каждый раз будто впервые. Даже расставались одинаково: она забывала зонт, я не возвращал. Наверное, у бесконечности просто нет фазы с зонтом.

20. Обитатель балкона третьего этажа каждое утро стирал пыль с герани, напевая «Parlez-moi d’amour». Он был древний, как гнурр[47].

Когда прохожая студентка подняла на него глаза, он поклонился и шепнул в воздух:

— Для вас, мадемуазель.

У неё были наушники. Она не слышала.

Герань покраснела за них обоих.

21. Про неё говорили: «Она как будто вечно рядом, но её никто не видел».

Зато все помнили: как она спорила с профессором по поводу цвета времени, как однажды принесла ведро мыльных пузырей в аудиторию, как шила себе платье из географических карт.

Кто-то уверял, что видел её недавно на станции — с рюкзаком и жёлтым зигзагом на щеке.

Идеальный кандидат в мемовники[48] — тот, кого легче снисходительно любить в переписках, чем терпеть наяву.

notes

Использованные слова

1

Стерномантия – искусство гадания и определения характера женщины по форме ее груди. Одно из направлений любовной магии, которое пользовалось особой популярностью в XVIII веке в Италии и Испании

2

Геридон – тип мебели, небольшой круглый столик на одной ножке. Происходит от формы круглого пьедестала или базы колонны

3

Селадон – человек, обычно пожилой, который любит ухаживать за женщинами, волокита

4

Кракелюр – трещины, которые появляются на лаке или красочном слое. Как правило, они возникают на картинах или керамических изделиях от старости

5

Компендиум – сокращённое изложение основных положений какой-либо дисциплины

6

Эортология – часть литургики, которая занимается церковными праздниками

7

Проприоцепция – способность нашего тела ощущать себя в пространстве. Это позволяет нам передвигаться быстро и свободно, не задумываясь о своем положении

8

Антимония – пустые разговоры, отвлекающие от серьёзного дела

9

Цундоку – японское слово, которое означает выражение "книги, которые купили, но не читают"

10

Солилоквий – речь персонажа, адресованная к самому себе. Используется в драматургии, литературе

11

Мюзле – проволочная уздечка, удерживающая пробку, которой закупоривают бутылки с игристыми винами

12

Фриссон – ощущение мурашек или холодка, которое может возникнуть, когда слушаешь особенно красивую музыку или смотришь на прекрасное произведение искусства

13

Ляссе – узкая лента в книге для закладок страниц, изготовляемая при издании книги

14

Глабелла – участок кожи между бровями и над носом

15

Инженю – актёрское амплуа, изображающее неискушённых и наивных девушек

16

Субретка – в старинных комедиях и водевилях весёлая, плутоватая горничная, обычно поверенная своей госпожи

17

Оммаж – такой прием, когда при создании произведения автор намеренно создает отсылку к работе или творческому методу другого художника

18

Конкубина – в древнем Риме незамужняя женщина низшего сословия, находившаяся в сожительстве с мужчиной

19

Парвеню – человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своём поведении, манерах; выскочка

20

Бибабо – простейшая кукла, состоящая из головы и платья в виде перчатки

21

Бильбоке – игрушка в виде чашечки на палочке, к которой за шнур прикреплён шарик. В процессе игры шарик подбрасывается и ловится в чашечку. Побеждает тот, кто сможет поймать шарик наибольшее количество раз подряд

22

Эскимо – сливочное мороженое в шоколадной глазури на деревянной палочке. Восходит к названию детской одежды – вязаного комбинезона для малышей, похожего на эскимосский костюм

23

Табби – окрас обычных серо-полосатых дворовых кошек

24

Апвеллинг – подъем глубинных вод в морях и океанах, вызывающий значительное охлаждение поверхности моря. Апвеллинг бывает прибрежным и в открытом океане

25

Астериск – типографский знак в виде небольшой, 5- или 6-конечной звёздочки, расположенной в строке или поднятой над строкой

26

Хронофаг – от греч. «хронос» — время и «фаг» — пожирать — люди или предметы, которые отвлекают от дел, срывают планы и не дают сосредоточиться. Так называют поглотителей времени в терминологии тайм-менеджмента

27

Херофобия – фобия, при которой человек испытывает иррациональное отвращение к счастью

28

Дисания – хроническая неспособность встать с постели. Такие "больные" могут провести в кровати по несколько дней: одна мысль о том, чтобы встать, уже вызывает у них тревогу

29

Прескевю – навязчивое состояние, когда человек никак не может вспомнить знакомое слово, при этом оно вертится на кончике языка

30

Вестиментарный – система знаков, выражающих посредством предметов гардероба, сообщающих представителю того или иного сообщества некую информацию о человеке – носителе определенного вида одежды

31

Боантропия – психическое расстройство, при котором человек считает себя коровой: ест траву, мычит и бодается

32

Оскуляция – прикосновение губами к кому-либо или чему-либо для выражения любви, в знак почтения, и так далее. Научное название поцелуя

33

Энотерапия – метод лечения и профилактики болезней, техника оздоровления с применением виноградных вин

34

Фелинотерапия – метод лечения больных людей при помощи кошек. Этот метод может применяться и с целью профилактики нервных и психических расстройств, нарушений работы сердечно-сосудистой системы

35

Рампетка – сачок для ловли бабочек

36

Амикошонство – бесцеремонное, излишне фамильярное обращение

37

Реприманд – выговор, упрёк

38

Эргофобия – состояние сильной неприязни к любой работе или явного предпочтения любых других видов деятельности работе

39

Иеремиада – литературное произведение, в котором автор горько оплакивает состояние общества, обличая его пороки наряду со лживой моралью

40

Жакрон – нашивка прямоугольной или квадратной формы, которая находится на задней стороне пояса джинсов

41

Ойнофобия – боязнь вина

42

Катаглоттизм – научный термин для страстного поцелуя, который называют французским

43

Пунт – углубление на донышке бутылки вина

44

Тантамареска – стенд для фотосъемки с отверстием для лица (иногда для рук и ног), позволяющий людям вставлять голову в отверстие и делать забавные снимки

45

Моргенмуффель – происходит от немецкого словосочетания «Morgen Muffel» и переводится на русский язык как «утренний ворчун»

46

Лемниската – так называется знак бесконечности

47

Гнурр – ворсисто-бумажный мусор, скатывающийся на дне карманов одежды

48

Мемовники — люди, которые активно обмениваются контентом в формате мемов и коротких видео. Этот обмен может происходить через мессенджеры, социальные сети или специализированные платформы. Мемовники могут быть друзьями, знакомыми или даже людьми, которые никогда не встречались в реальной жизни